Неточные совпадения
Кому не скучно лицемерить,
Различно повторять одно,
Стараться важно в том уверить,
В чем все уверены давно,
Всё те же слышать возраженья,
Уничтожать предрассужденья,
Которых
не было и нет
У девочки в тринадцать лет!
Кого не утомят угрозы,
Моленья, клятвы, мнимый страх,
Записки на шести листах,
Обманы, сплетни, кольцы, слезы,
Надзоры теток, матерей,
И дружба тяжкая мужей!
«
Не влюблена ль она?» — «В
кого же?
Буянов сватался: отказ.
Ивану Петушкову — тоже.
Гусар Пыхтин гостил
у нас;
Уж как он Танею прельщался,
Как мелким бесом рассыпался!
Я думала: пойдет авось;
Куда! и снова дело врозь». —
«Что ж, матушка? за чем же стало?
В Москву, на ярманку невест!
Там, слышно, много праздных мест» —
«Ох, мой отец! доходу мало». —
«Довольно для одной зимы,
Не то уж дам хоть я взаймы».
Решено было еще сделать несколько расспросов тем,
у которых были куплены души, чтобы, по крайней мере, узнать, что за покупки, и что именно нужно разуметь под этими мертвыми душами, и
не объяснил ли он
кому, хоть, может быть, невзначай, хоть вскользь как-нибудь настоящих своих намерений, и
не сказал ли он кому-нибудь о том,
кто он такой.
— А
кто это сказывал? А вы бы, батюшка, наплевали в глаза тому, который это сказывал! Он, пересмешник, видно, хотел пошутить над вами. Вот, бают, тысячи душ, а поди-тка сосчитай, а и ничего
не начтешь! Последние три года проклятая горячка выморила
у меня здоровенный куш мужиков.
Думал он также и о том, что надобно торопиться закупать,
у кого какие еще находятся беглецы и мертвецы, ибо помещики друг перед другом спешат закладывать имения и скоро во всей России может
не остаться и угла,
не заложенного в казну.
Чуть замечал
у кого один кусок, подкладывал ему тут же другой, приговаривая: «Без пары ни человек, ни птица
не могут жить на свете».
—
Кто родился с тысячами, воспитался на тысячах, тот уже
не приобретет:
у того уже завелись и прихоти, и мало ли чего нет!
Шум и визг от железных скобок и ржавых винтов разбудили на другом конце города будочника, который, подняв свою алебарду, закричал спросонья что стало мочи: «
Кто идет?» — но, увидев, что никто
не шел, а слышалось только вдали дребезжанье, поймал
у себя на воротнике какого-то зверя и, подошед к фонарю, казнил его тут же
у себя на ногте.
Конечно, почтмейстер и председатель и даже сам полицеймейстер, как водится, подшучивали над нашим героем, что уж
не влюблен ли он и что мы знаем, дескать, что
у Павла Ивановича сердечишко прихрамывает, знаем,
кем и подстрелено; но все это никак его
не утешало, как он ни пробовал усмехаться и отшучиваться.
— Стало быть, вы молитесь затем, чтобы угодить тому, которому молитесь, чтобы спасти свою душу, и это дает вам силы и заставляет вас подыматься рано с постели. Поверьте, что если <бы> вы взялись за должность свою таким образом, как бы в уверенности, что служите тому,
кому вы молитесь,
у вас бы появилась деятельность, и вас никто из людей
не в силах <был бы> охладить.
— А зачем же так вы
не рассуждаете и в делах света? Ведь и в свете мы должны служить Богу, а
не кому иному. Если и другому
кому служим, мы потому только служим, будучи уверены, что так Бог велит, а без того мы бы и
не служили. Что ж другое все способности и дары, которые розные
у всякого? Ведь это орудия моленья нашего: то — словами, а это делом. Ведь вам же в монастырь нельзя идти: вы прикреплены к миру,
у вас семейство.
Заманчиво мелькали мне издали сквозь древесную зелень красная крыша и белые трубы помещичьего дома, и я ждал нетерпеливо, пока разойдутся на обе стороны заступавшие его сады и он покажется весь с своею, тогда, увы! вовсе
не пошлою, наружностью; и по нем старался я угадать,
кто таков сам помещик, толст ли он, и сыновья ли
у него, или целых шестеро дочерей с звонким девическим смехом, играми и вечною красавицей меньшею сестрицей, и черноглазы ли они, и весельчак ли он сам или хмурен, как сентябрь в последних числах, глядит в календарь да говорит про скучную для юности рожь и пшеницу.
— Ведь я тебе на первых порах объявил. Торговаться я
не охотник. Я тебе говорю опять: я
не то, что другой помещик, к которому ты подъедешь под самый срок уплаты в ломбард. Ведь я вас знаю всех.
У вас есть списки всех,
кому когда следует уплачивать. Что ж тут мудреного? Ему приспичит, он тебе и отдаст за полцены. А мне что твои деньги?
У меня вещь хоть три года лежи! Мне в ломбард
не нужно уплачивать…
— Ну, расспросите
у него, вы увидите, что… [В рукописи четыре слова
не разобрано.] Это всезнай, такой всезнай, какого вы нигде
не найдете. Он мало того что знает, какую почву что любит, знает, какое соседство для
кого нужно, поблизости какого леса нужно сеять какой хлеб.
У нас
у всех земля трескается от засух, а
у него нет. Он рассчитает, насколько нужно влажности, столько и дерева разведет;
у него все играет две-три роли: лес лесом, а полю удобренье от листьев да от тени. И это во всем так.
— Да, дождичка бы очень
не мешало, — сказал Чичиков, которому
не нужно было дождика, но как уже приятно согласиться с тем,
у кого миллион.
Означено было также обстоятельно,
кто отец, и
кто мать, и какого оба были поведения;
у одного только какого-то Федотова было написано: «отец неизвестно
кто, а родился от дворовой девки Капитолины, но хорошего нрава и
не вор».
Эх, тройка! птица тройка,
кто тебя выдумал? знать,
у бойкого народа ты могла только родиться, в той земле, что
не любит шутить, а ровнем-гладнем разметнулась на полсвета, да и ступай считать версты, пока
не зарябит тебе в очи.
Один раз, возвратясь к себе домой, он нашел на столе
у себя письмо; откуда и
кто принес его, ничего нельзя было узнать; трактирный слуга отозвался, что принесли-де и
не велели сказывать от
кого.
Надо вам сказать, что
у меня нет семейства: об отце и матери я лет двенадцать уж
не имею известия, а запастись женой
не догадался раньше, — так теперь уж, знаете, и
не к лицу; я и рад был, что нашел
кого баловать.
—
Не радуйся, однако. Я как-то вступил с нею в разговор
у колодца, случайно; третье слово ее было: «
Кто этот господин,
у которого такой неприятный тяжелый взгляд? он был с вами, тогда…» Она покраснела и
не хотела назвать дня, вспомнив свою милую выходку. «Вам
не нужно сказывать дня, — отвечал я ей, — он вечно будет мне памятен…» Мой друг, Печорин! я тебя
не поздравляю; ты
у нее на дурном замечании… А, право, жаль! потому что Мери очень мила!..
— Это мне удивительно, — начал он после некоторого раздумья и передавая письмо матери, но
не обращаясь ни к
кому в частности, — ведь он по делам ходит, адвокат, и разговор даже
у него такой… с замашкой, — а ведь как безграмотно пишет.
А вы — другая статья: вам бог жизнь приготовил (а
кто знает, может, и
у вас так только дымом пройдет, ничего
не будет).
Замечательно, что Раскольников, быв в университете, почти
не имел товарищей, всех чуждался, ни к
кому не ходил и
у себя принимал тяжело.
И ничего-то она никогда ни
у кого не попросит; гордая, сама скорей отдаст последнее, а тут вот попросила, — так уж ей понравились!
— Да чего ты так… Что встревожился? Познакомиться с тобой пожелал; сам пожелал, потому что много мы с ним о тебе переговорили… Иначе от
кого ж бы я про тебя столько узнал? Славный, брат, он малый, чудеснейший… в своем роде, разумеется. Теперь приятели; чуть
не ежедневно видимся. Ведь я в эту часть переехал. Ты
не знаешь еще? Только что переехал.
У Лавизы с ним раза два побывали. Лавизу-то помнишь, Лавизу Ивановну?
Он вышел. Соня смотрела на него как на помешанного; но она и сама была как безумная и чувствовала это. Голова
у ней кружилась. «Господи! как он знает,
кто убил Лизавету? Что значили эти слова? Страшно это!» Но в то же время мысль
не приходила ей в голову. Никак! Никак!.. «О, он должен быть ужасно несчастен!.. Он бросил мать и сестру. Зачем? Что было? И что
у него в намерениях? Что это он ей говорил? Он ей поцеловал ногу и говорил… говорил (да, он ясно это сказал), что без нее уже жить
не может… О господи!»
В контору надо было идти все прямо и при втором повороте взять влево: она была тут в двух шагах. Но, дойдя до первого поворота, он остановился, подумал, поворотил в переулок и пошел обходом, через две улицы, — может быть, безо всякой цели, а может быть, чтобы хоть минуту еще протянуть и выиграть время. Он шел и смотрел в землю. Вдруг как будто
кто шепнул ему что-то на ухо. Он поднял голову и увидал, что стоит
у тогодома,
у самых ворот. С того вечера он здесь
не был и мимо
не проходил.
— Да ведь и я знаю, что
не вошь, — ответил он, странно смотря на нее. — А впрочем, я вру, Соня, — прибавил он, — давно уже вру… Это все
не то; ты справедливо говоришь. Совсем, совсем, совсем тут другие причины!.. Я давно ни с
кем не говорил, Соня… Голова
у меня теперь очень болит.
Ну, однако ж, что может быть между ними общего? Даже и злодейство
не могло бы быть
у них одинаково. Этот человек очень к тому же был неприятен, очевидно, чрезвычайно развратен, непременно хитер и обманчив, может быть, очень зол. Про него ходят такие рассказы. Правда, он хлопотал за детей Катерины Ивановны; но
кто знает, для чего и что это означает?
У этого человека вечно какие-то намерения и проекты.
—
Кто? Вы? Вам поймать? Упрыгаетесь! Вот ведь что
у вас главное: тратит ли человек деньги или нет? То денег
не было, а тут вдруг тратить начнет, — ну как же
не он? Так вас вот этакий ребенок надует на этом, коли захочет!
— Фу! перемешал! — хлопнул себя по лбу Порфирий. — Черт возьми,
у меня с этим делом ум за разум заходит! — обратился он, как бы даже извиняясь, к Раскольникову, — нам ведь так бы важно узнать,
не видал ли
кто их, в восьмом часу, в квартире-то, что мне и вообразись сейчас, что вы тоже могли бы сказать… совсем перемешал!
Собралась к тебе; Авдотья Романовна стала удерживать; слушать ничего
не хочет: «Если он, говорит, болен, если
у него ум мешается,
кто же ему поможет, как
не мать?» Пришли мы сюда все, потому
не бросать же нам ее одну.
— Покойник муж действительно имел эту слабость, и это всем известно, — так и вцепилась вдруг в него Катерина Ивановна, — но это был человек добрый и благородный, любивший и уважавший семью свою; одно худо, что по доброте своей слишком доверялся всяким развратным людям и уж бог знает с
кем он
не пил, с теми, которые даже подошвы его
не стоили! Вообразите, Родион Романович, в кармане
у него пряничного петушка нашли: мертво-пьяный идет, а про детей помнит.
Она ужасно рада была, что, наконец, ушла; пошла потупясь, торопясь, чтобы поскорей как-нибудь уйти
у них из виду, чтобы пройти как-нибудь поскорей эти двадцать шагов до поворота направо в улицу и остаться, наконец, одной, и там, идя, спеша, ни на
кого не глядя, ничего
не замечая, думать, вспоминать, соображать каждое сказанное слово, каждое обстоятельство.
Контора была от него с четверть версты. Она только что переехала на новую квартиру, в новый дом, в четвертый этаж. На прежней квартире он был когда-то мельком, но очень давно. Войдя под ворота, он увидел направо лестницу, по которой сходил мужик с книжкой в руках; «дворник, значит; значит, тут и есть контора», и он стал подниматься наверх наугад. Спрашивать ни
у кого ни об чем
не хотел.
— Ну, полноте,
кто ж
у нас на Руси себя Наполеоном теперь
не считает? — с страшною фамильярностию произнес вдруг Порфирий. Даже в интонации его голоса было на этот раз нечто уж особенно ясное.
А
кем из них я дорожу?
Хочу — люблю, хочу — скажу.
Молчалин! будто я себя
не принуждала?
Вошли вы, слова
не сказала,
При них
не смела я дохнуть,
У вас спросить, на вас взглянуть.
Хотите ли знать истины два слова?
Малейшая в
ком странность чуть видна,
Веселость ваша
не скромна,
У вас тотчас уж острота́ готова,
А сами вы…
Позвольте вам вручить, напрасно бы
кто взялся
Другой вам услужить, зато
Куда я ни кидался!
В контору — всё взято,
К директору, — он мне приятель, —
С зарей в шестом часу, и кстати ль!
Уж с вечера никто достать
не мог;
К тому, к сему, всех сбил я с ног,
И этот наконец похитил уже силой
У одного, старик он хилый,
Мне друг, известный домосед;
Пусть дома просидит в покое.
Не забирайте много с собой одежды: по сорочке и по двое шаровар на козака да по горшку саламаты [Саламата — мучная похлебка (в основном из гречневой муки).] и толченого проса — больше чтоб и
не было ни
у кого!
Это был один из тех характеров, которые могли возникнуть только в тяжелый XV век на полукочующем углу Европы, когда вся южная первобытная Россия, оставленная своими князьями, была опустошена, выжжена дотла неукротимыми набегами монгольских хищников; когда, лишившись дома и кровли, стал здесь отважен человек; когда на пожарищах, в виду грозных соседей и вечной опасности, селился он и привыкал глядеть им прямо в очи, разучившись знать, существует ли какая боязнь на свете; когда бранным пламенем объялся древле мирный славянский дух и завелось козачество — широкая, разгульная замашка русской природы, — и когда все поречья, перевозы, прибрежные пологие и удобные места усеялись козаками, которым и счету никто
не ведал, и смелые товарищи их были вправе отвечать султану, пожелавшему знать о числе их: «
Кто их знает!
у нас их раскидано по всему степу: что байрак, то козак» (что маленький пригорок, там уж и козак).
— А вы, хлопцы! — продолжал он, оборотившись к своим, —
кто из вас хочет умирать своею смертью —
не по запечьям и бабьим лежанкам,
не пьяными под забором
у шинка, подобно всякой падали, а честной, козацкой смертью — всем на одной постеле, как жених с невестою? Или, может быть, хотите воротиться домой, да оборотиться в недоверков, да возить на своих спинах польских ксендзов?
У кошек, как
у нас (
кто этого
не знает?),
Не без греха в надсмотрщиках бывает.
Беда, коль пироги начнёт печи сапожник,
А сапоги тачать пирожник,
И дело
не пойдёт на лад.
Да и примечено стократ,
Что
кто за ремесло чужое браться любит,
Тот завсегда других упрямей и вздорней:
Он лучше дело всё погубит,
И рад скорей
Посмешищем стать света,
Чем
у честных и знающих людей
Спросить иль выслушать разумного совета.
У самых тех всегда в глазах предатель низок,
Кто при нужде его
не ставит в грех ласкать...
Когда
у нас беда над головой,
То рады мы тому молиться,
Кто вздумает за нас вступиться;
Но только с плеч беда долой,
То избавителю от нас же часто худо:
Все взапуски его ценят,
И если он
у нас
не виноват,
Так это чудо!
Основания никакого к такому заключению со стороны Натальи Фаддеевны
не было, никто ни на
кого не восставал, даже кометы в тот год
не было, но
у старух бывают иногда темные предчувствия.
«Да, да; но ведь этим надо было начать! — думал он опять в страхе. — Троекратное „люблю“, ветка сирени, признание — все это должно быть залогом счастья всей жизни и
не повторяться
у чистой женщины. Что ж я?
Кто я?» — стучало, как молотком, ему в голову.
Она с тихой радостью успокоила взгляд на разливе жизни, на ее широких полях и зеленых холмах.
Не бегала
у ней дрожь по плечам,
не горел взгляд гордостью: только когда она перенесла этот взгляд с полей и холмов на того,
кто подал ей руку, она почувствовала, что по щеке
у ней медленно тянется слеза…
Вскоре из кухни торопливо пронес человек, нагибаясь от тяжести, огромный самовар. Начали собираться к чаю:
у кого лицо измято и глаза заплыли слезами; тот належал себе красное пятно на щеке и висках; третий говорит со сна
не своим голосом. Все это сопит, охает, зевает, почесывает голову и разминается, едва приходя в себя.